?

Log in

No account? Create an account

Мысли Всмятку

Ad Majorem Annae Gloriam

Previous Entry Share Next Entry
ЧКА и Синий Тред: Найдите отличия
Portrait
hellga
Тогда небо и полюбило отражаться в его глазах, весело конкурируя в синеве и многообразии оттенков…

Луна серебрит струи водопадов, они шумят теперь как-то особенно успокаивающе, подстраиваясь под настроение девушки.

Подобное "нужна ли тебе наша любовь" и " где ты... в каком из миров искать тебя" посещало и меня но в момент онемения кончиков пальцев касалось невесомое тепло.

Надлом, неправильность, трагическая червоточина бытия - древнее и глубже любого воплощённого зла - делает бессильным вложенный в нас закон справедливости, сохраняет неправедным жизнь, а великодушных и храбрых обрекает на гибель...

Молчание стекало с кончиков пальцев каплями серебряной крови.

И небо-наездник погоняет тобой – Ты всегда ему до конца благодарен, однажды, надеясь влезть к нему на шею, чтоб облачиться в мантию "Царя Горы". Как тягостно быть серым небом...

"Изваяние скорби и смертельной усталости". Склонив гордую голову под тяжестью невыносимой... пальцы, бессильно разжавшиеся на рукояти меча.... упавший к ногам щит....

Но вот пламя вздрагивает, клонясь к свече, от мимолетной горячей ласки к столу стекает несколько быстро стынущих капель, вслед за огнем вздрагивает темнота, на миг отступая и впуская еще один луч слабого рассеянного света. Кажется, вот-вот что-то изменится - но тихий стук закрывающейся двери расставляет все по местам.

Он не привык даже самым близким показывать свои чувства; и, выслушав вести, молча, не изменившись в лице, направился в свою мастерскую, где на столе, ожидая завершения, лежало ожерелье – танец серебряных птиц. Плотно закрыл дверь. Помедлил; запер на засов. Опустился на стул. С трудом разжал непослушные пальцы; дернул завязки мешочка – раз, другой, – разорвал кожаный шнурок судорожным движением – рассыпались по темной исцарапанной столешнице семь звезд, семь голубых бриллиантов. Бессмысленно он смотрел на камни, на серебряных птиц ожерелья...

Копья и стрелы - оружие на охоте для зверей. Как круг из красных флажков и собак ... Сколько боли ему ещё нужно вынести ? Это же наш Король! Наши ребята ! Нельзя чтобы это было ВОТ ТАК !!! Нельзя чтобы ЭТО БЫЛО ! Хочется разбить кулаки о стену, но понимаешь - уже всё решено и всё равно ломишься в бетон...

Проходят века, тысячи лет - пуст Чертог Битвы. Никто не придет сюда, не скрестятся со звоном клинки, не обагрится кровью сталь, и некому принять чашу победителя. Каменной крошкой рассыпаются, тают стены, застыли недвижные фигуры Воителей за пиршественным столом, но по-прежнему во главе его как изваяние - Могучий Вала в багрянце и золоте. И течет бесконечно вино из опрокинутого драгоценного кубка...

знаешь, для меня это тоже как " через тернии к звёздам " и кажется - снег сухую, невыплаканную дождём землю не укроет белым ковром-защитой. Или если укроет то будет не настоящим а из снегогенератора... в общем я хотела сказать что выстраданное чувство вернее, по крайней мере очень хочется в это верить. Осмысление приходит рано или поздно и если неожиданно обрывается нить, то шелковые волокна на руках обязательно останутся и врастут в раны.

Король, восставший из забытья и морока, ещё обессиленный и обескровленный, дрожащими пальцами перебирает струны своей арфы. Послушные, отзываются они тихим и стройным перезвоном, и вторят им душевные струнки, спокойствием и теплом наполняя всё внутри.

В горячке боя воин не ощущает ран; но сейчас, стоя среди каменистой равнины, - сейчас, когда он был дома, почти дома – после веков разлуки, - сейчас навалилась тяжелая болезненная усталость. Ушло нечеловеческое напряжение, обращавшее все его существо в звонкий клинок, в стрелу, в натянутую до предела струну: схлынуло – резко; сразу. Его била дрожь. Он сознавал, что отдал последние силы стремительному полету над темным, глухо и тяжело дышащим морем, над ночной землей – дальше, дальше от дома: сейчас их, оставшихся, не хватило бы даже на то, чтобы сделать шаг. Хотелось сесть, нет, лечь прямо на эту землю, пахнущую ночной свежестью и влажным от росы камнем. Хотелось опустить веки. Не смотреть. Не думать хотя бы несколько мгновений. Забыть обо всем, кроме одного. Он вернулся.

Он pадовался, ощущая силу пpобуждающегося миpа; неведомые огненные знаки обpетали для него смысл, складываясь в слова мудpости бытия, он чувствовал Песнь, pождающуюся из хаоса звуков... Но тысячи мелодий, тысячи тем станут музыкой, лишь связанные единым pитмом. Тысячи тем, тысячи путей: не ему сейчас pешать, каким будет путь миpа, каким будет лик его.

Знали они душу камня, и умели находить разноцветные застывшие слова земли. И больше всего ценили они обсидиан, ибо был он памятью и словом земного огня, и янтарь, ибо был он памятью и словом моря.

Он, привыкший обдумывать и взвешивать все; он, вымерявший слова и поступки как огранку бриллианта; он, не умевший поддаваться порывам чувств, он - не мог, не в силах был сейчас обдумывать, взвешивать, решать ничего. Дух рвался наружу, раздирая одежды плоти - лишенный цельности и образа, лишенный облика: смятение и боль непонятой, непонятной - последней ошибки. Бегство от невозможности примирить в себе страх перед изменением с желанием измениться.

Так бывает всегда, когда прозрение схлестывается с безумием, сплавляется с ним, - невозможное: сталь и кровь, обернувшиеся кровавиком с прожилками красной яшмы, - становясь единым раскаленным до голубоватого сияния клинком; так бывает всегда, когда, видя, я не знаю, что вижу, когда безумие рассыпается смехом жгучих смертельных искр. Я безумен, и они знают это. Они знают, что нужно делать, чтобы искры расплавленного серебра не прожгли насквозь - но они не успеют, не успевают, не...

Молчание - ледяное, до озноба: холодно сегодня в Высоком Зале. Не «можем». Не «обречены». Должны. Он выждал - ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы это поняли все. Ни биением сердца дольше.